Александр Васильевич (rubin65) wrote,
Александр Васильевич
rubin65

✎ Интервью со Светланой Бодровой (окончание)

  (НАЧАЛО...)

  — Иначе бы вы не выжили?
  — Во всех смыслах не выжила бы. Нам ведь ещё и не на что было жить. Мы перед отъездом Серёгиным купили квартиру. Тут были голые стены. Двое детей. Надо как-то их кормить, надо деньги зарабатывать, надо жить. Но я вообще не помню этих месяцев. По-моему, я вообще ничего не соображала. Я даже не понимала, что всё, что я остаюсь ни с чем, что всё кончено.

  Александр, Светлана и Ольга Бодровы



  — Кушнерёв летал в Осетию?
  — Нет. Я летала каждые выходные. И, знаете, когда в разных фильмах и передачах осетины говорят, что на уровне правительства страны им никто не помогал, то это не так. Там когда наступила ситуация, что уже собирались всех разогнать, не было никакой техники, не было никакой поддержки и телефон молчит — вот это тоже очень страшно, когда телефон замолчал, уже всё, никто не верит, не говорит ничего… Вообще тишина. Знаете, как-то всё было на грани. И мне Серёжка Кушнерёв говорит: "Тебе надо, наверное, позвонить Эрнсту. Только у него может быть выход наверх". На уровень президентов республик, которые могли отдать команду продолжать искать, — кто из нас мог выйти? Серёжка добыл мне телефон, и я позвонила Косте Эрнсту. Я звонила в забытьи уже каком-то, в отчаянии, совершенно не разбирая, какой день недели, который час. Я ему, рыдая, сказала в трубку: "Я тебя прошу как женщина, как жена, как мать. Я умоляю тебя, помоги!" И Костя, надо отдать ему должное, говорит: "Света, я помогу. Сейчас праздники, они кончатся, и я сделаю всё, что будет в моих силах". Потом оказалось, что я звонила ему вечером 31 декабря. Но я тогда не очень это понимала.
  — Эрнст помог?
  — Да. Он мне перезвонил и говорит: "6 января там будет техника". И техника приехала: экскаваторы, тракторы, что-то, что требовалось. Про это никто обычно не говорит. И сам он не говорит. Но так было. Я потом много звонила ему, иногда прямо с горы, оттуда, из Осетии. И он связывался с Шойгу, с другими министрами. И они помогали, выделяли, посылали. Водолазов, спелеологов. Он почему-то об этом никогда не говорит. А я никогда прежде не давала интервью, вот никто и не знает.

  — Вы с ним встречались в это время?
  — Он вызвал меня сразу, когда всё случилось. Был потрясён тем, какая у меня зарплата, повлиял на то, чтобы её подняли хоть немного, чтобы я могла выживать. До самого последнего дня поисковой операции он был на связи, звонил, спрашивал, помогал. Он до последнего, кажется, не хотел верить в то, что это конец. В это поверить было невозможно. Очень больно. Знаете, когда мы привезли Серёжины личные вещи тогда из Осетии, я разбирала их. И в сумке лежала совсем потрёпанная записка, которую я ему писала ещё в Петербурге, когда он снимал "Сестёр". Ещё у нас Саши не было, была только Олечка. Там в конце было написано: "Помни, что два человека на этой Земле любят тебя по-настоящему: я и Олечка". И я нашла эту записку в его сумке, вынести это было невозможно.

  — Вы часто писали друг другу?
  — Да. Мы и по телефону каждый день говорили, и всегда писали, всё время: записку на кухне, какое-то коротенькое письмо. Или длинное, если в разлуке. Когда он уезжал, допустим, на "Восток — Запад", я ему каждый день писала письма и он мне каждый день писал письма. И мы менялись, когда он приезжал. Читать невозможно сейчас. Вначале даже доставать из коробок было невозможно. А читать я до сих пор не могу. Ещё помню, как наш компьютерный гений Лёша Бартош летал на съёмки "Последнего героя" отвозить кассеты. Узнав об этом, я накатала тут же Бодрову огромное письмо. И Лёша полетел. Прилетает обратно в Москву и говорит с порога: "Слушайте, Бодровы, вы чокнутые, так нельзя!" Я: "Лёша, что случилось?" А он: "Я приехал на "Последнего героя", всё хорошо, сидим, болтаем с Бодровым и Кушнерёвым. И тут я вспоминаю: "Ой, Серега, тебе Светка письмо передала". — "Да что же ты молчишь, где оно? Отдай! Раньше не мог сказать?" Схватил письмо и ускакал с ним. И теперь со мной не разговаривает". Я говорю: "Так, Лёх, что-то долго ты со мной говоришь. А Серёга-то письмо мне передал?" — "Да". — "Так давай же, ну что ты стоишь, давай скорее, ты что, дурак, что ли, Лёха?" И он развёл руками: "Вы, Бодровы, точно чокнутые. Бери своё письмо, отстаньте от меня".

  — А как вообще появилась идея "Последнего героя?" Это же первое такое масштабное реалити-шоу на российском телевидении.
  — У "Последнего героя" был рейтинг 50. Кажется, этот рекорд до сих пор не побит. "Последний герой" в том виде, в котором он покорил страну, появился на свет тоже в Валентиновке у Кушнерёва. У меня как сейчас перед глазами картина: наша дочка Оля маленькая совсем, бегает вокруг нас в валеночках. А мы с двумя Серёгами упёрлись в экран, смотрим "Survivor", который вышел в эфир за два года до нашего "Последнего героя", Кушнерёв где-то нарыл кассету на английском языке: одна серия, другая. Оля в этих валеночках уже замучилась бегать, собачка кушнерёвская, Фунтик, тоже умаялась, они сидят где-то у нас в ногах, а мы оторвать глаз не можем. И вот тут, конечно, у них с Бодровым засела мысль: мы должны это сделать. Потом была ещё великолепная идея "Игра в жизнь", она не воплотилась. Хотя я разбирала Серёжкин архив, пересматривала карточки, нашла прямо расписанную программу. Ещё был проект "Большая мечта", совершенно прекрасный; тоже не осуществился.
  — Кушнерёв — наверное, первый и последний российский продюсер, который сохранил веру в то, что телевидение, касающееся человека, трогающее его за душу и живущее вместе с ним, — это и есть национальная идея.
  — Да, конечно. Так и есть. Недаром про "Жди меня" один журналист написал когда-то: нация объединяется по понедельникам — такой популярностью и такой социальной значимостью обладала эта программа. Это всё вместе: любовь к людям, кропотливый труд, бессонные ночи и преданность делу. Кто поверит, если я скажу, что Кушнерёв собственноручно отвечал на письма, которые приходили в "Жди меня"? Иногда меня это даже выбешивало. Ну представьте, он мне говорит: "Светка, там женщина написала одна, спрашивает, какую музыку ты положила в таком-то эфире. Ты можешь написать ей название, а лучше даже прислать трек?" Я говорю: "Серёг, ты чего, обалдел, что ли? Я чего, буду сейчас все эфиры перелопачивать и каждому, кто захочет, музыку присылать? Я же монтирую, у меня работа есть". Он так голову поднял, посмотрел на меня и говорит: "Свет, это надо сделать". Он отвечал на письма, на жалобы. Это ещё со времен "Взгляда" у них с Бодровым была такая идея. Это же уважение к зрителю! Это же Кушнерёв придумал эту идею, когда "Взгляд" помогал потерявшимся людям встречаться в ГУМе у фонтана. И Кушнерёв Бодрову это же внушил. Они с Серёгой придумали ответ на письмо мальчика одного, про старшего брата, который мечтает играть на трубе, — Бодров приехал к нему под окна с духовым оркестром, и ему подарили трубу. Тогда начался проект с Дедом Морозом из "Взгляда", которому можно было написать и который мог исполнить желание, приехать и подарить подарки, — этим Дедом Морозом был Бодров. Ещё помню одну историю, когда во "Взгляд" Серёге [Бодрову] пришло письмо от одной женщины: "Вы — кумир моих сыновей. Так получилось, что у младшего украли мотоцикл, а старший в армии. И младший ходит, кулаками грозит: "Я брату скажу, он приедет и за этот мотоцикл убьёт всех". Женщина пишет: "Что мне делать? Это же неправильно". Ну, Серёга прочитал — и прочитал. А Кушнерёв говорит: "Надо ответить". И Серёжа лично отвечал этой женщине, писал ей, её сыну. Наверное, никто не поверит, но, будучи главным редактором "Жди меня", Кушнерёв сам монтировал выпуски программы на все те страны, где она выходила. Я монтировала всегда наш основной, московский, выпуск на Первый канал, а Серёга сидел в соседней аппаратной и монтировал для Украины, Белоруссии, Казахстана, Армении, Молдавии… Он же главный редактор, мог бы, как обычно это бывает на телевидении, сидеть в кабинете за дверью, к нему бы входили со стуком, а он пробегал бы вёрстку глазами. Но Кушнерёв сидел в монтажке и в аппаратной вместе со всеми. И мы вечно бегали друг к другу, что-то обсуждали, ругались, орали друг на друга.

  — Ссорились?
  — Да. Даже не разговаривали иногда. Тогда писали друг другу письма. Но он спокойно мог позвонить в три часа ночи и начать как будто после запятой: "Светка, ты знаешь, вот этот момент, в котором мы сомневались, мне кажется, надо вот как сделать". И он так спокойно разговаривал, как будто был уверен, что я в эту секунду сидела перед телефонной трубкой и ждала его звонка. Так было всегда, все эти четырнадцать лет. Он оставил "Жди меня" только однажды: когда запускался "Последний герой". Я хорошо помню это время: 2001 год. Нам с Серёгой [Бодровым] негде жить, потому что мы продали старую квартиру в Раменках и уехали жить в Кудрино, где мне от бабушки с дедушкой досталась земля и я поставила там дом, больше как летний. Но делать нечего, мы туда перебрались вместе с маленькой Олей, Серёжей и Ниной Ивановной, моей мамой. И тут запускается эта их авантюра, "Последний герой". Никто не понимает, чем всё это кончится, денег нет, проект огромный. А мы с Кушнерёвым вообще-то ваяем каждую неделю "Жди меня". И тут он говорит: "Светка, ты знаешь, я уеду на "Последнего героя", ну, на пару недель, на запуск". А то, что вести "Последнего героя" будет Бодров, — это даже не обсуждалось. Это как будто бы было решено с самого начала. Мы с ним вдвоём придумывали ему имидж: рубашки бегали покупали, придумывали, как их завязывать. Мы болели этой идеей, как в лихорадке все жили. И вот в конце концов мы собрались вечером, и Кушнерёв мне говорит, что едет на съёмки. "Но, Светка, "Жди меня" выходить должна как часы, — говорит. — Ты не переживай, это дней десять, максимум две недели, и я вернусь". Вначале я и вправду не переживала: у нас наснято материала было, я сижу монтирую, программа выходит в эфир. Неделю его нет, десять дней. Звоню: "Ты приедешь?" — "Да-да-да, вот буквально собираюсь". Две недели нет его, три. Программа выходит, я монтирую, мы выходим в эфир. Опять пишет: "Я ещё на чуть-чуть останусь?" — "Да, конечно, оставайся". В результате остался он, конечно, на весь срок, не мог бросить. А "Жди меня" была на мне полностью, за что он был страшно благодарен. Они вернулись через полтора месяца, и Кушнерёв опять ушёл в монтаж "Последнего героя". И мы его не видели почти. Только однажды он вдруг приехал (его Валентиновка неподалёку от нашего Кудрина) с монтажа — не к себе, а к нам. Я как увидела его, говорю: "Господи! Ты как ещё живой?" Мама моя сразу стала кормить его: щи, котлеты с гречневой кашей. А он такой уставший, что даже говорить не мог, только повторяет: "Ой, как хорошо, как хорошо. Только мне на монтаж завтра к шести утра, спать не буду". Но мы как-то уложили его. Наступает утро. Я встаю рано. Смотрю — спит. Потом уже и Серёга [Бодров] встал, времени — полдень. Я говорю: "Сходи посмотри, что там с Кушнерёвым творится. Спит? Не буди его. И телефоны все поотключай, пусть выспится человек, невозможно же так". Я прикинула, что у них есть ещё время до эфира, никуда не денется этот монтаж. В общем, спал он долго. Выходит в валенках на крыльцо: "Светка! Это что, правда? Мне Бодров сказал — уже два часа дня!" Я ему: "Правда. Успокойся. Всё ты успеешь". И он вдруг стал такой довольный, что он выспался, что он с нами. Мы ещё куда-то даже съездили вместе с Серёгой и Олечкой. И дальше уже он помчался работать опять. Причём они же молчали до последнего и даже мне не говорили, кто в этом "Последнем герое" выиграл.

  — При этом вся страна была уверена, что дело происходит в прямом эфире.
  — Да. Это тоже уникальный талант Кушнерёва — сделать так, что зритель верит. Вот представьте: мы едем в деревню с Серёжей на нашем огромном "Лендровере Дефендере". Все сотрудники ДПС по пути уже знают, что это наша машина. Кушнерёв вечно ржал над нами: "Зачем вам автобус школьный?" Ну вот нравилась Серёже эта военная машина, дико холодная и неудобная. Я ещё потом, года три после всего, что случилось, на ней ездила, не могла решиться продать. Но тогда ещё никто не знал, что будет. 2001 год, мы едем, они нас видят, тормозят Серёге: "Ага, Бодров, значит, ты не там сейчас? Когда улетаешь-то обратно?" Он: "Да не улетаю я". — "Не улетаешь, значит. Тогда говори, кто победил?" Он: "Не могу я сказать, ребят, ну правда". — "Права отберём!" — "Ну не могу я, я слово дал". Следующий день, уже все ржут: "Отберём права, говори". Каждый день останавливали, но Серёга не сказал. У него вообще были смешные отношения с сотрудниками ДПС. Как-то Серёга нарушил что-то, его останавливают. И дэпээсник говорит: "Серёга, красный свет — стой, зелёный — иди". Это фраза из "Брата-2".

  — И отпустил?
  — Отпустил. К нашим программам как-то так относились люди — с нежностью. У Кушнерёва в "Жди меня" налажены были связи с МВД, медиками, полицией, патрулями, кем угодно. Нам все всегда шли навстречу. Стоило произнести "Жди меня", и случалась какая-то магия. Все помогали. Всегда. Всегда шли навстречу. Это было в прямом смысле слова народное телевидение. И люди это чувствовали и отвечали взаимностью. Я даже, стыдно сказать, Сашку Жуковского, оператора, подучила. Его всё время останавливала ДПС, он жаловался даже: "Еду на съёмку, меня тормозят, и начинается". А я ему говорю: "Жуковский, ты говори, что едешь снимать "Жди меня". И он приезжает после первого же поста и говорит: "Слушай, работает. Сразу отпустили. Никогда бы не поверил".

  — И почему вы с Кушнерёвым осенью 2014 года ушли из программы?
  — Потому что программу у нас к этому моменту уже отняли.
  — Каким образом?
  — Произошло то, что я называю рейдерским захватом. Шеф-редактор программы Юлия Будинайте, которую Кушнерёв привёл из "Комсомолки", и Александр Любимов (после работы на ВГТРК и РБК ТВ в 2014-м вернулся в ВИD и занял пост президента компании) за спиной у Кушнерёва решили, что вполне смогут делать дальше программу без него.

  — То есть как? Как это произошло?
  — У меня нет ответа. Я не могу сказать, что для Будинайте так же, как для меня, как для Серёжи, "Жди меня" была делом всей жизни. Она была шеф-редактором, который раздавал задания корреспондентам, но никогда не появлялся на съёмках. Зачем и почему ей вдруг понадобилось возглавить "Жди меня", зачем это было надо Любимову, я не знаю. Но это был заговор, о котором Кушнерёв ничего не знал до последнего момента. Они хотели сместить Сергея Анатольевича с должности главного редактора телекомпании, отобрать программу. Это было непросто сделать, ведь у Кушнерёва были 25% акций ВИDа.

  — А у кого были остальные 75%?
  — Я не знаю полного расклада. Но основным пакетом владел Александр Михайлович Любимов. И он хотел стать полноправным владельцем компании. Он не подразумевал в компании наличия Сергея Анатольевича Кушнерёва, потому что понимал, что это человек с характером, очень честный человек. И Любимов решил от Кушнерёва избавиться. А Юлия Будинайте, видимо, решила, что сделает "Жди меня" и без помощи Кушнерёва. И сделает даже лучше, чем он.

  — Как технически всё это происходило?
  — Я ехала на работу, когда мне позвонил Кушнерёв: "Света, я увольняюсь, я вынужден уйти". — "В смысле?" — «Я узнал о том, что за моей спиной Саша Любимов хочет поставить на место главного редактора и руководителя "Жди меня" Юлю Будинайте. Как ты понимаешь, я не считаю возможным остаться ни в программе, ни в телекомпании, если происходят такие вещи". Вы представляете, он узнал об этом в одну секунду, почти случайно. С ним никто не поговорил, никто не обсудил ничего. Разумеется, что-то может не нравиться, могут быть претензии и к программе, и к руководителю. Но, наверное, такие вопросы можно решить при встрече?

  — А Любимов с Кушнерёвым не встречались?
  — Нет. С Серёжей никто не встречался. Его увольнение приняли. А вопрос с акциями решился буквально на моих глазах. Мы стояли с Кушнерёвым после одной из последних съёмок в курилке. К Серёже подошёл помощник Любимова, вручил ему пакет с документами со словами: "Подпишите". Я бы не рассказывала, если бы это не произошло прямо при мне. Я спрашиваю: "А что это такое?" Кушнерёв: "Не знаю". Мы вышли из телецентра, пошли к Останкинскому пруду, открыли пакет. Это были документы на подпись об отказе от 25 процентов акций ВИDа, которые принадлежали Кушнерёву.

  — На каком основании?
  — Не было основания, это был добровольный отказ. Наш коммерческий директор и я стали уговаривать Кушнерёва этого не делать. Я спрашивала: "Ты же можешь этого не делать? Можешь не отдавать?" — "Свет, я ввязываться в это не буду". Кушнерёв не был человеком бизнеса, ему не нужны были деньги. Он не из-за денег делал телевидение. Он любил своё дело, хотел им заниматься, развивать эту программу, запускать новые, преподавать в университете, учить молодых журналистов, ему это нравилось. Он не хотел воевать с Любимовым. Я теперь иногда даже жалею, что уговорила его позвонить Любимову. Он набирал несколько раз. Любимов не отвечал. Я говорю: "Надо всё равно поговорить. Так не может быть, Серёж, ну как это вот тебе в курилке дали документы с отказом от акций?" Он дозвонился всё-таки. Они договорились встретиться. Встреча заняла пять минут. Я его ждала. Любимов сказал ему: "Серёж, ты же всё понимаешь, всё по-честному". И положил на стол две тысячи рублей. Серёжа с усмешкой добавил: "Представляешь, я ещё 50 рублей ему остался должен. Мои акции стоили 1950 рублей". В общем, он без боя подписал все эти документы, и всё. И у него всё забрали. Через несколько месяцев у Серёжи случился первый инсульт. У человека отобрали дело его жизни, смысл жизни. Кушнерёв не знал, как жить, не работая. И это, конечно, был страшный удар. Повторный инсульт, в 2017-м, стоил Серёже жизни.

  — Вас тоже уволили?
  — Нет, я им такой возможности не предоставила. Я написала заявление об уходе сразу после этого разговора с Кушнерёвым, как только доехала до работы. Я вам честно скажу: я же не из-за Серёжи даже уходила. Мы все взрослые люди, а когда у тебя двое детей, которых надо кормить, ты на баррикаду с флагом особенно не пойдёшь, правильно? Я подала заявление об увольнении потому, что понимала, что никогда не буду работать с этими людьми. Потому что это бездарные люди, которым эта программа, по большому счёту, не нужна. Они не будут вкладывать туда ни душу, ни сердце, возиться с ней столько, сколько мы возились. Ну вы только представьте себе, что мы после каждой съёмки собирались — Игорь Кваша, Маша Шукшина (ведущие "Жди меня"), я и Кушнерёв, сидели, обсуждали эти истории, переживали, ругались, что-то придумывали. Мы этим жили. Мы это любили. Мы, представляете, страшно гордились своей работой. Тем, что можем помогать людям найти друг друга. Особенно в нашей стране, так перепаханной войной, репрессиями, лагерями.

  — Не возникало ощущения привыкания или выгорания? За четырнадцать-то лет в эфире?
  — Что вы! Каждую историю мы помнили, бесконечно всё это обсуждали, переживали. Всегда интересовались, как там дальше всё сложилось, звонили, поддерживали связь. Это не какой-то холодный подход современный к телевидению, скажем так, технократичный. Мы этим жили. И нам казалось, что это будет дальше продолжаться. Может быть, как-то по-другому, лучше, круче. Мы хотели менять кое-какие форматные решения, двигались. Хотели попробовать уделять больше времени самому процессу поисков, показывать зрителю, как мы ищем, где, думали сделать это в жанре детектива. Куча идей была. Но мы по-прежнему делали "Жди меня" сердцем. И, было дело, ревели в аппаратной.

  — Можете вспомнить, когда такое случилось в последний раз?
  — Да. Это был 2013 год, декабрь. К нам пришли дедушка с бабушкой. Очень старенькие, но очень хорошо выглядящие и очень похожие: брат и сестра. Когда они пришли, я, в общем-то, читала сценарий. Но сценарий — это одно, а тут вдруг дедуля начинает рассказывать: "Я родился в 1916 году". И у всех в аппаратной: "Господи, вот это космос! При Николае II!" В общем, ему 96 лет, бабуле, его сестре, — 94. А искать они пришли свою родную сестру, которую потеряли в 1925 году. Так получилось, что в голодные годы у них умер отец. Сестра отца, тётка, предложила свою помощь — забрать на время самую младшую девочку. И мама согласилась: голод. И вдруг семья вот этой вот тёти вместе с малышкой исчезает. Больше они никогда со своей сестрёнкой не виделись. А через столько лет приходят к нам. И начались поиски во главе с Кушнерёвым, который разрабатывал эту тему.

  — Нашли?
  — Да, Катя, нашли.

  — Невероятно. Где?
  — Её нашли в Иране. На момент съёмок ей было 90 лет. Так вышло, что семья тётки, в которую она попала, своих детей не имела. И они увезли эту девочку, выдавая за свою дочь, куда-то в Среднюю Азию, оттуда — в Турцию. Там она вышла замуж за дипломата и попала в Иран. И вот, знаете, у меня стоит перед глазами картинка, как они подошли друг к другу, все очень похожие, одинакового роста. Обнялись. И прижались головами, все трое. Студия встала. Мы с Кушнерёвым в аппаратной замерли. Мне надо кнопки на пульте переключать, а слёзы капают. Они достают фотографию свою единственную, где они все втроём. И говорят: "Спасибо вам!" И тут вдруг такая гордость, вот прямо до дрожи, тебя пробирает за то, что ты делаешь, чем занимаешься. И чувствуется масштаб страны. И счастье какое-то такое большое, за всех. Помню, я повернулась к Кушнерёву и говорю: "Серёга, спасибо тебе большое, это невероятно". Он создал невероятный проект, конечно, невероятную историю.

  — Как он жил, оставшись без этой работы?
  — Я не знаю, как вам об этом сказать. Как он жил? Он почти ни с кем не мог обсуждать то, что случилось. Ни в коем случае не хотел своим одноклассникам, университетским друзьям и просто друзьям за пределами телевидения, которых у него было очень много, рассказывать об этих своих переживаниях. Потому что многого же не объяснишь. И людям, которые в этом не варятся, конечно, объяснить очень трудно, что потеряно, без чего невозможно жить. Серёжа глубоко переживал и страшно. Мы с ним, когда встречались, всё время скатывались в обсуждение "Жди меня", потому что это часть нашей жизни, большая часть жизни. Я ему как-то говорю: "Скажи честно, Серёга, ты видел хоть один выпуск после того, как мы ушли?" Он говорит: "Нет, Светка, нет. Вообще". И я говорю: "И я не смотрю тоже". Ну, это больно было. И все разговоры про это болезненны. И потом этот инсульт, тяжёлое состояние. Он не хотел, чтобы его таким видели, не хотел верить в то, что он больной человек. Поэтому могли в больницу приезжать только я, дети, которым он бесконечно радовался, и Лёшка Бартош. И я почему-то запомнила, как на девятый день в реанимации он наконец смог разговаривать. И когда первый раз он мне позвонил таким слабым голосом: "Светка!" — ой, у меня слёзы градом. И я говорю: "Ну ты-то хоть меня не бросай. Я прошу тебя, пожалуйста!" Он же, понимаете, остался один такой, который связывал меня с Серёжкой моим. С ним мы много про Серёжу говорили всегда. И он действительно, не на словах, понимал, что я абсолютно живу этим, что в моей жизни Серёжа — это последний мужчина, который был, и никого больше в моей жизни не появилось ни мысленно, ни физически, никак. Что бы ни писали обо мне в газетах, как бы им ни хотелось какую-то новость получить. Этого не понять тому, кто не знал, что это такое, когда в твоей жизни был такой мужчина. Это счастье, которое, думаю, многие женщины не проживают за всю жизнь, какое я прожила за вот этот небольшой период. И если у тебя такое было, то ты через всю жизнь пронесёшь это, ты будешь это хранить. Я об этом, наверное, только с Кушнерёвым и могла говорить. И тогда просила его меня не бросать. И он ответил: "Не брошу, Светка". Когда он оправился, мы, помню, приехали к нему на дачу — я, Лёша Бартош, Чулпан Хаматова, все с детьми, такой хороший день был и вечер, мы много хохотали, гуляли. Реабилитация Серёжина как-то быстро достаточно прошла. Потом он зацепился за идею книги (идея книжной серии "Мой двадцатый век. Действующие лица" — в соединении большой и "малой", личной, истории; Кушнерёв успел написать и выпустил в 2016—2017 годах первые два тома: "1900" и свои воспоминания) и начал её писать. Первый экземпляр подарил нам с детьми, там много про Серёжу Бодрова. Эта книга — фантастическая работа. Огромное количество материалов, такие тонкие вещи, такие истории пронзительные, которые только Кушнерёв мог выцеплять. И я его попросила как раз начать писать сценарий документального фильма. Он говорит: "Я даже некоторые уже вещи придумал, которые ты сможешь сделать. Ты сейчас меня поймёшь". Мы даже обсуждали уже детали. Не успели.

  — А чем вы занимались после ухода из "Жди меня"?
  — Где только не скиталась. Даже поработала на телеканале Совета Федерации, потом на НТВ, много где. Сейчас на Первом канале. Но в этом смысле мне даже как-то легче было: я просто тупо искала работу, потому что у меня дети, мне нельзя долго думать или находиться в творческих поисках. Мне надо зарабатывать, чтобы их кормить. С десятью тысячами пенсии по потере кормильца и семьёй, рассчитывающей исключительно на твою зарплату, особенно работу выбирать не приходится.

  — Вам не предлагали пойти в новую "Жди меня" на НТВ?
  — Нет. Это невозможно. Я знаю, Маше (Марии Шукшиной, вела "Жди меня" с 2000 по 2014 год) звонили, предлагая пойти теперь уже на НТВ в "Жди меня". Она сказала, что будет работать только со старым составом. Теперь ведь в программе совершенно новые люди: вместе с нами ушли прекрасные редакторы и корреспонденты, ушли и ведущие. Понимаете, "Жди меня", созданная Кушнерёвым, — это не только программа или там команда единомышленников была, это была семья. У него такая способность была — объединять вокруг себя потрясающих людей. Так я познакомилась с Галиной Борисовной Волчек, так в мою жизнь вошли Игорь Владимирович Кваша, с которым мы дружили до его последнего вздоха, Маша Шукшина, Миша Ефремов, Чулпан Хаматова, тоже ставшая членом этой семьи, близким человеком, про которого ты знаешь, что ты в любой момент позвонишь и тебя поддержат.

  — А как Чулпан появилась в "Жди меня"?
  — Началось с того, что она вела "Другую жизнь" (передача телекомпании ВИD, выходила на Первом канале), в которую её притащил Серёга [Бодров]. Так они все передружились. И когда встал вопрос, что Маше Шукшиной надо уходить в декретный отпуск рожать близнецов, Кушнерёв сказал: "Только Чулпан". Мы очень боялись, что она не согласится. Но как она могла не дать согласия нам с Сергеем Анатольевичем? Она согласилась. И, знаете, сидя в аппаратной, я подглядывала какие-то моменты, совершенно фантастические, которые с ней происходили в студии, она меня каждый раз поражала: вот кто-то сумочку забыл из гостей, она бежит по всем трибунам, прыгает через ступеньки: "Сумочку! Сумочку забыли! Вернитесь". Лучше неё никто не разговаривал в программе с детьми. Не знаю, как у неё вот это получалось, но это, конечно, от сердца. И она — это было видно, это чувствовалось — сердцем переживала все истории, которые ей приходилось рассказывать. Иногда ей тяжело совсем это давалось. Это ведь не сыграешь! И вот она находила слова, конечно, мимо сценария, к кому-то подсаживалась, гладила по коленке, обнимала, иногда и плакала. И человек к ней прижимался, как будто оказывался под какой-то защитой. Мы с Серёгой её обожали. Безумно жалко этих времён. Жалко дела всей жизни. Потому что люди, которые пришли теперь, — они же ничего своими руками не создали, они работают на базе созданного Сергеем Анатольевичем. И не собираются ничего развивать, никуда двигаться. А это значит, что не будет реализована его мечта — сделать всемирную сеть поиска людей. Он уже почти соединил концы с концами, там оставалось доработать только. У него была абсолютная статистика того, сколько людей теряется во всём мире, было представление, как их искать. Он был болен этой идеей. Мы собирались расширить географию "Жди меня". С нами были согласны работать страны Балтии, мы сделали телемосты из Риги, Лондона и Китая с компанией CCTV. И, представляете, во время этого телемоста с Китаем искали родственников Григория Кулешенко, нашего лётчика, который во время китайско-японской войны совершил подвиг, защищая границы Китая, и у них считается национальным героем: ему поставили памятник, у которого принимают в пионеры. И оказалось, что это дедушка Кушнерёва. А он мне никогда не рассказывал. Вне работы он был очень застенчивым и мягким человеком.

  — Когда Сергея Кушнерёва не стало, я подумала о том, что из жизни ушёл последний романтик нашего телевидения, который думал о зрителе и любил его. И любил свою работу не потому, что это власть или деньги: просто любил человек телевидение.
  — Людей, вот так "больных" телевидением, наверное, больше и нет. Мы какие-то мастодонты. Мы этим жили. Бодров некоторые вещи наши смотреть не мог, конечно, иногда слёзы наворачивались, но всеми историями интересовался. И он взял одну историю про медсестру, которую искали через "Жди меня". Хотел снять следующим фильмом после "Связного": там медсестра наших раненых прятала в подвале захваченного немцами села. Она рассказывала, что, когда они уже несколько недель не видели солнца, она их выпустила на двор втихаря. И только они вышли, как пришёл немец. За гусем пришёл. И видит — во дворе четыре перевязанных раненых наших солдата.

  — И что он?
  — Молча взял гуся, положил на стол 10 марок и ушёл. Эта история страшно зацепила Серёжку моего. Эта медсестра приехала к нам в "Жди меня" искать хотя бы кого-то из этих раненых солдат. Через какое-то время (они же понимали, что немец будет молчать до поры до времени) она их всех потихоньку вывела в лес.

  — Вы кого-то из них нашли?
  — Кушнерёв этим занимался, одного нашли, уже старенького. Серёга [Бодров] потом просил Кушнерёва какие-то детали у этой уже пожилой женщины выяснить для фильма, подробности.

  — Я хорошо помню, что у Кушнерёва в кабинете на главном месте стояла фотография ваших детей, Оли и Саши. Он с восторгом всегда о них рассказывал.
  — Дети его любили очень. Он был крёстным Оли и Саши. И он очень их любил. Всегда приезжал на дни рождения, всегда поздравлял, детей он обожал, конечно. В последний год Оля очень сблизилась с Серёжей. Она сказала ему, что собирается поступать в театральный институт. И он очень поддерживал её в этом решении, о котором больше не знал никто: ни моя мама, ни Серёжин папа, ни Серёжина мама. Никто! Для всех был журфак МГУ. А Серёга с Олей наяривали по театрам! Он её на репетиции водил, с артистами знакомил. Ей очень нравилось с ним разговаривать, у них было много общего, и она очень тяжело восприняла его уход из жизни, очень тяжело. Когда стало понятно, что Оля собирается в театральный, то она вначале поступила на подготовительные курсы во МХАТ, а потом, весной, когда заканчивала 11-й класс, поступала во все театральные вузы, даже в Ярославль ездила. Прошла по конкурсу в МХТ, Щепку и ГИТИС. Но выбрала ГИТИС. Я переживала, конечно, страшно! Даже вела свой дневник, никак не могла дождаться, когда уже всё закончится. Сидела тут на кухне одна: Саша на байдарках в лагере, Оля сдаёт экзамены, конкурс. Помню, она звонит часов в одиннадцать вечера: "Мама, я поступила!" И я как зарыдаю. И стала всем сообщать: своей маме, Серёжиной, Сергею Владимировичу Бодрову. Он в ответ: "Как в ГИТИС?" Я говорю: "Вот так решила". Ох, а как Кушнерёв счастлив был! И после поступления они продолжили свои походы по театрам. Он перезнакомил её со всеми. Это уже было новое поколение "Современника" во главе с Шамилем Хаматовым, братом Чулпан. И уже они собирались у Серёги на даче в Валентиновке. Он обожал молодых, он наслаждался этим общением. Он сам давал много, и они его любили очень, ребята. Ему было с ними так легко, так весело, так они были интересны ему, а он был для них центром притяжения. Я только спрашивала его всё время: "Кушнерёв, как у тебя здоровья хватает?" Он прищуривался так в ответ: "Хватает". И он всегда был на связи. Всегда его на всех хватало. Всегда отвечал на сообщения. Собственно, я поняла, что что-то не так, когда я ему написала сообщение: "Надо посплетничать". И он вдруг не ответил. Я стала звонить: один день, второй. Сразу почувствовала, что что-то произошло: Серёжа не выходит на связь. В январе 2017-го у него случился второй инсульт. Так получилось, что я первая из наших всех, из всех друзей об этом узнала, потом каждый день звонила его сестре Насте, узнавала, как он себя чувствует, и после разговора с ней сообщала всем по цепочке о его состоянии, ребятам из театра, из нашей команды "Жди меня". Все очень сильно переживали за него. Мы до последнего надеялись… Знаете, Катя, меня поразило, сколько людей, сколько Серёгиных друзей пришло с ним проститься. Как же он умел дружить, сохранять отношения. Поразительно! Пришли совсем молодые артисты, студенты — и пожилые бабушки из "Комсомолки". Те, чья жизнь с ним как-то пересеклась, очень его любили. Вечер памяти был в "Современнике". Молодые актёры посвятили ему спектакль, который играли в этот день. Там все были, кто любил Серёжу. Я в какой-то момент встала и сказала: "Давайте не будем больше плакать, Серёжа был очень весёлым человеком, и слёзы его очень расстраивали. Пусть это будет настоящий, полный жизни театральный вечер, как он любил". И они пели, было много стихов и песен. И Галина Борисовна [Волчек] была, почти до утра досидела, и Чулпашечка, все. Пришёл даже Костя Эрнст. Обнял так меня и сказал: "Ну что? Бросили тебя твои мужики". Я говорю: "Да. Никого не осталось теперь у меня". Он сказал: "Я не брошу". Сейчас и с Олей, и с мамой мы часто ездим к Серёге Кушнерёву на кладбище. Иногда я езжу одна, когда становится невмоготу и хочется поговорить. Еду, думаю, как бы я с ним хотела посоветоваться, пожаловаться, что вот с работой что-то сейчас неважно, то, это. Подхожу к его могиле и как будто прямо слышу его голос: "Привет, Светка".


  ○ Интервьюер ─ Катерина Гордеева
  ○ Colta.ru 2 ноября 2017
  ○ Фотографии ─ из личного архива Светланы Бодровой

Tags: жзл, интервью, история, кино, стихия
Subscribe

Posts from This Journal “интервью” Tag

Buy for 100 tokens
клик по картинке ─ переход на лонгрид агентства ТАСС
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments