Цитаты из Горького. Максим Горький «отменяет» Русскую литературу

125 лет назад, 16 апреля 1898 года, вышел двухтомник «Очерки и рассказы» Алексея Пешкова (псевдоним «Максим Горький» с 1892 года, википедия) — первое книжное издание сделало его признанным писателем и позволило с полным правом ругать коллег. Это занятие увлекло будущего духовного предводителя советских писателей и «основоположника советской литературы» — мало в чём он был так последователен, как в критике неправильной русской литературы.

Из письма Илье Репину (1899 г.): 

Я не люблю современной нашей литературы ещё и за её пессимизм. Жизнь не так плоха, какой её любят изображать в книгах, она ярче. И человек в жизни — лучше, чем в книге, даже и талантливой. Он — сложнее. По-моему, писатели обижают человека. Разумеется, и я тоже обижаю. Что делать? Стал профессионалом.

Из письма Леониду Средину (1900 г.):

Чорт бы её взял — литературу, вкупе с литератором и с обычным её читателем и почитателем — ибо я «пописываю», он — «почитывает» — ну-с, и что же? Читали и мы, всё читали — Толстого и Достоевского, Щедрина и Успенского и ещё многое, и — какая польза? Одно наслаждение.

Из письма Валерию Брюсову (1901 г.):

Я, видите ли, чувствую, что отдавать студентов в солдаты — мерзость, наглое преступление против свободы личности, идиотская мера обожравшихся властью прохвостов. У меня кипит сердце, и я бы был рад плюнуть им в нахальные рожи человеконенавистников, кои будут читать Ваши «Северные цветы» и их похваливать, как и меня хвалят. Это возмутительно и противно до невыразимой злобы на всё — на «цветы», «Скорпионов» и даже на Бунина, которого люблю, но не понимаю — как талант свой, красивый, как матовое серебро, он не отточит в нож и не ткнёт им куда надо?

Из письма Давиду Айзману (1907 г.):

Они противны, эти кислосладкие, пассивно-доброжелательные российские интеллигенты, противны до омерзения. Ты — или умирай, защищая то, что любишь, — если любишь, — или молчи и вянь, идиотский кактус, если не умеешь любить. Любить — значит — бороться и побеждать.

Из письма Константину Пятницкому (1908 г.):

Вчера получил номера «Русской мысли» и «Образования», прочитал несколько статей и — всю ночь не мог уснуть с тоски и со зла. Что такое? Это — русская литература? Какая гадость, какое нищенство мысли, нахальство невежества и цинизм! Людей, кои идут на святое поле битвы, чтобы наблевать на нём, — таких людей надо бить.

Из письма Константину Пятницкому (1908 г.):

Куприн написал рассказ «Морская болезнь», — для меня это произведение — пакость, объяснить его я могу лишь тем, что автор был пьян, когда «создавал» эту дрянь, но оправдать — никак не могу.

Из письма Давиду Айзману (1908 г.):

Моё отношение к пессимизму и ко всем иным выражениям психического распада личности в русской литературе — становится всё более враждебным. Мне кажется, что в стране столь юной, какова Русь, в народе, который только что начинает жить, пессимизм — явление вредное, он для меня продукт разрушения индивидуума, который лишён чувства своей органической связи с миром и оттого — погибает. Драма. <...> Но — мне она надоела. Надоел субъективизм, чужд человек, который всё стонет, плачет, отрицает, подчёркивает страшное, жестокое.

Из письма Константину Пятницкому (1908 г.):

Каждый день приносит какой-либо сюрприз — «Суламифь» Куприна, стихи «модернистов» — каждый день кто-нибудь встаёт пред тобой голый и весь в гнилых язвах.

Из письма Людмиле Никифоровой (1909 г.):

Вот уже лет 50, как русская литература с русской жизнью — шерочка с машерочкой — неуклонно танцуют свой печальный вальс в два па: раз — па романтическое, два — реалистическое, и — знаете ли, это очень скучно и очень вредно. «Жизнь наша весьма печальна», — ноет обыватель русский. «Ах, как печальна наша жизнь!» — вторит ему литература. «Стало быть, я — прав!» — торжествуя, объявляет обыватель, опуская руки. Начинает жизнь творить легенды: «Ах, давайте сотворим легенду!» — подвывает литература и занимается поощрением обывателя к творчеству поступков мелкоуголовного характера. Очень скучно всё это.

Из письма Леониду Андрееву (1912 г.):

Показывать миру свои царапины, чесать их публично и обливаться гноем, брызгать в глаза людям желчью своей, как это делают многие, и отвратительнее всех делал злой гений наш Фёдор Достоевский, — это гнусное занятие и вредное, конечно.

Из письма Леониду Андрееву (1912 г.):

Пишущие люди современности нашей тем особенно противны стали за последнее время, что ходят при людях без штанов и задом наперёд, скорбно показывая миру болящее своё место, а место это потому болит, что не знает, куда можно спокойно сесть.

Из письма Дмитрию Семёновскому (1913 г.):

А вот что Вам нравятся стихи Клычкова, Клюева и подобных им, — людей весьма даровитых, но мало серьёзных и ещё не поэтов, — это плохо, простите меня! <...> Всё это — дрянь, модная ветошь, утрированный лубок и даже языкоблудие.

Из письма Константину Федину (1925 г.):

Похвалить что-либо в России — преступление непростительное. С изумлением, почти с ужасом слежу, как отвратительно разлагаются люди, ещё вчера «культурные». Б. Зайцев бездарно пишет жития святых. Шмелёв — нечто невыносимо истерическое. Куприн не пишет — пьёт. Бунин переписывает «Крейцерову сонату» под титулом «Митина любовь». Алданов — тоже списывает Л. Толстого. О Мережковском и Гиппиус — не говорю. Вы представить не можете, как тяжко видеть всё это. Ну, ладно. Всё пройдёт.

Из письма Алексею Чапыгину (1926 г.):

Прочитал скандальный рассказ Пильняка «Повесть непогашенной луны» — каково заглавьице? Этот господин мне противен, хотя, в начале его писательства, я его весьма похваливал. Но теперь он пишет так, как будто мелкий сыщик: хочет донести, а — кому? — не решает. И доносит одновременно направо, налево. Очень скверно. И — каким уродливым языком всё это доносится!

Из письма Сергею Сергееву-Ценскому (1927 г.):

Был у меня Леонов, очень напомнил мне Леонида Андреева в 1903–1904 годах, — годы его наивысшего успеха. Знает — мало, о себе — художнике — заботится плохо.

Из письма Долмату Лутохину (1927 г.):

Не ожидал, что «Роман» Мариенгофа понравится Вам, я отнёсся к нему отрицательно. Автор — явный нигилист; фигура Есенина изображена им злостно, драма — не понята. А это глубоко поучительная драма, и она стоит не менее стихов Есенина. Никогда ещё деревня, столкнувшись с городом, не разбивала себе лоб так эффектно и так мучительно. Эта драма многократно повторится.

Из письма Илье Груздеву (1929 г.):

Озаглавят книжку стихов «Сурдина пурги» — это говорит о глухоте человека к духу языка. Язык у нас развивается нездорово, вкривь и вкось.

Из письма Илье Груздеву (1929 г.):

Замятин слишком умён для художника и напрасно позволяет разуму увлекать талант свой к сатире. «Мы» — отчаянно плохо, совершенно не оплодотворённая вещь. Гнев её холоден и сух, это — гнев старой девы.

Из письма Илье Груздеву (1929 г.):

«Народные» песни у нас сочиняли министры — как И.И. Дмитриев, князья — Вяземский, графиня Ростопчина, сочиняли Цыганов, Вонлярлярский, Востоков, Вельтман, Жадовская и ряд других. Они же, я думаю, искажали и подлинные тексты народных песен. <...> Как пример искажения текста укажу «Эй, ухнем». Шаляпин — и все — поют эту бурлацкую песню, вводя в неё «ни к селу, ни к городу» слова из обрядовой девичьей песни, коя пелась в семик — «Разовьёмте березу, разовьёмте кудряву». Сами судите: на кой чорт бурлакам «березу развивать»?

Из статьи «По поводу одной дискуссии» (1934 г.):

Глагол «скукожиться» сделан явно искусственно и нелепо, он звучит так, как будто в нём соединено три слова: скука, кожа, ожил. Разумеется, что не стоило бы спорить по поводу включения в литературный язык одного уродливого слова. Но дело в том, что у т. Панфёрова, несмотря на его бесспорную талантливость, отношения с литературным языком вообще неблагополучны.

■ составитель — Ульяна Волохова. Журнал «Коммерсантъ Weekend». 14 апреля 2023 г.