Александр Васильевич (rubin65) wrote,
Александр Васильевич
rubin65

Сказки из-под земли

Сборник рассказов "Библия бедных" — первая книга Евгения Бабушкина. Лауреат премии "Дебют" и премии Горчева, самый многообещающий рассказчик своего поколения, он написал смешную и страшную книгу про то, как всё в мире устроено.

      Кабаре "Кипарис"

      В начале было так: все решили зарыться, чтоб их не убили. Не знаю, как там за морями, а тут бомбоубежища просты: двор, во дворе курган, в кургане штуки всякие, а сверху снег и собаки. Шли годы, было много малых войн и ни одной большой, курган стал не нужен, его расковыряли. А потом пришёл один человек.

.png


      Ты дурак, ты глянь вокруг: тысяча домов по тысяче квартир, летом смрад, зимой хлад, пьяные примерзают струёй к бетону. Так говорили ему, а он отвечал: ага. Только тут и только сейчас я возведу лучшую кофейню в мире.
      Итак, вначале была земля, и дыра в земле, и светлое пятно у входа в бывший бункер: лампочка в сто свечей разгоняла тьму. Потом из дыры запахло кофе.
      И человек сказал:
      — Я назову кофейню "Кипарис".
      Когда у места только появилось имя, они пришли. Один чёрный — не как ночь, но как вчерашняя кровь на асфальте. Другой белый — не как снег, но как обломок зуба после драки. Третий просто, штаны в полоску.
      — Кипарис — на пидарас похоже, — сказал третий и достал пистолет. Я там не был, но говорят, из дула дало льдом, будто ствол зарядили открытым космосом. Не хотел бы я получить такую пулю.
      А у человека хобби: он ломает кости. Хвать — и пальца нет. Хвать — и нет запястья. В конкурсе костоломов человеку бы дали все медали. Бункер вздрогнул, что-то хрустнуло. Человек встал над убийцами и сказал:книги
      — Кипарис посвящён Плутону, то есть покойникам, но не вам, пока ещё не вам. Кипарис убил оленя, а после одеревенел, чтоб горько плакать, как вы сейчас, как вы. Из кипариса сколотили ковчег, чтоб все спаслись, и вы тоже будете спасены. Кипарис, наконец, — это просто красивое дерево. И звучит хорошо.
      Когда убийцы уползли, кофейня стала кабаре, потому что так звучит ещё лучше. А потом человек нашёл меня и просквозил меня взглядом от пуза до позвоночника.
      Я, как и все, жил в одном из этих домов. На окраине окраин, в спальном районе, без надежды на пробуждение.
      — Стой, — сказал человек. — Мне нужны герои.
      — Ну, какой же я герой. Я наоборот. Пустите, я вообще за пивом.
      — Какой-никакой, — сказал человек. — И отныне ты будешь только кофе.
      Из остатков колючей проволоки мы сплели наши буквы. Старыми гирляндами связали их в слова. Замигало у входа: "Кабаре "Кипарис". Рядом повесили белый лист — афишу. В ней было про музыку, смех, страдание и кофе на халяву — каждый вечер.
      Зашли первые гости, самые отчаянные: ну, светится из-под земли чего-то, как не зайти.
      Я сел, сосчитал их глаза, помолчал, покачал ногой, и первое слово отразилось от голых стен. Послушайте сказку, люди мои, люди.


      Понедельник. Сказка про арифметику

      Каждый за себя, один Бог за себя и за того парня.
      Жили три брата. Вместе учились, вместе не выучились. Иван клал дороги, Матвей строил дома, а Марк продавал телевизоры, чтобы люди не видели эти дороги и эти дома. В детстве все хотели ловить стрижей и прыгать по луне, но вышло как вышло.
      Иван жил в общаге, Матвей чёрт знает где, Марк снимал дыру в пригороде. Они плелись по жизни от лета к лету и не плодились, потому что женщины не рожают от бездомных.
      Дом-то у них был, гнилая двушка в центре, но там жила старая мать, запивала снотворное водкой и кидала бутылки в распахнутое окно, прямо в черёмуху. Детей она не любила, а любила зато больного кота, который кричал, как человек, и ел занавески от зависти ко всему живому и неживому.
      Когда стало совсем никуда, братья собрались у постели.
      — Ну что, подонки. Скоро сдохну. Квартира — вам. Разбирайтесь, как хотите. Чтоб вы все страдали, как я страдала. Пойди ко мне, сынок! — сказала она коту, но тот не стал.

.png
      Рисунки Евгения Бутенко и Сони Коршенбаум

      Вскоре мать положили в ящик, ящик в землю, выпили водки, и больше никто никого не вспомнил.
      Квартира была большая, но нет, не для троих. Братья молча разошлись по своим углам к своим женщинам.
      — Не добудешь дом — дам студентам, — сказала женщина Ивана. — На меня смотрят, я ничего. Прямо у тебя на глазах, драные будущие юристы ко мне придут.
      — Мне бы ребёночка! — сказала женщина Марка. — У меня-то никак, а у него всё выйдет.
      — Позвони Гайке, — сказала женщина Матвея, самая злая и бесплодная, потому что у неё никого не осталось и ни одна юбка ни к чему не подходила.
      Смерть не смерть, а что-то над нами вьётся вроде птички. Гайку посадили ещё ребёнком — украл ведро какой-то дряни. Потом в колонии кого-то зарезал и вышло здорово. Потом он стал учёный и уже не попадался. Говорили, Гайка убивает незадорого и даже забесплатно, если человек плох. А если не плох, то может и пощадить, потому что во всём должен быть порядок.
      — Здравствуй, Гайка, — сказал Матвей. — Мне бы, это самое, знаешь...
      — Знаю. Кого?
      — Братьев.
      — Сколько дашь?
      — Машину. Больше нечего.
      Настала зима, и двушка стояла пустая, два на три не делится. Братья торчали кто где и лишь раз поспорили, кто заплатит за свет и за воду и вынесет кошачий труп. Однажды раздался звонок, и Матвей услышал в трубке треск.
      — Встретимся, — сказал Гайка. — За парком. На углу. У будки. Где тень всегда.
      Матвей собрался. И пока шёл, думал о потолках. Чистишь, грунтуешь, пока не высохнет, ждёшь, и дальше, и дальше. А когда пришёл, встретил братьев своих в одинаковых дутых куртках.
      — Вы тут, — сказал Гайка, — потому что во всём должен быть порядок. Знаете, почему я Гайка? Потому что верую в резьбу. Вы трое попросили меня убить друг друга. Ты, Матвей, обещал машину. Ты, Марк, скопил денег. Ты, Иван, старший и бедный, обещал жену, когда пожелаю. Но я ничего не желаю, я прихожу и беру, что положено. Мне не надо много. Мне надо, чтобы по правилам. Если я убью всех, мне никто не заплатит. Я пока посижу в снегу, а вы решите, кому тут жить, а кому помереть.
      Братья стояли на холоде. Иван дул на пальцы, Матвей думал о потолках, а Марк застёгивал и расстёгивал куртку, глядя в тень.
      Так до сих пор и не решили. Так они и стоят до сих пор. Так и стоят.


      Горячие гвозди

      Не знаю, как там за морями, а тут сегодня, как вчера. Очнулся, полежал, погрыз подушку, если Бог дал подушку, перевернулся, пригляделся к обстановке, что-то такое поделал, и вот уже снова ночь.
      Так было и со мной. Так и со мной было.
      Но из ящиков от чего-то когда-то смертельного мы сколотили барную стойку. И каждое утро вставал за неё человек и варил кофе. Быстро. Вода сама становилась густа и черна. Приходили какие-то грязные люди, брали чашечку. День ото дня их было больше.
      Потом пришла Нинель.
      — Три вопроса, — сказала Нинель. — Первый. Мука и дрожжи?
      — Найдём, — сказал человек.
      — Второй. Вы этих придурков, чёрных и белых, тупых и слепых, несмотря ни на что — любите?
      — Ну, в общем, да, — сказал человек.
      — Третий. При каких обстоятельствах вы привяжете женщину к стулу?
      — Никогда, — сказал человек, что-то в нём дрогнуло, и он из большого стал маленьким. Но лишь на миг.
      Нинель. Длинная женщина с грудями, как два солнца. Кто пытался погреться, получал по рукам.
      — Что ты сделал для мира, чтобы меня коснуться? — говорила Нинель.
      Страшная женщина с глазами, как фары катафалка на встречной. Нинель пришла, и в кабаре запахло пирожками. У неё были шрамы повсюду и тихая хромота, но где-то в прошлом, где её мучили, она научилась печь.
      Её пирожки сияли. И люди, отломив кусок, сидели ошалелые, забыв, как тосковать и материться.
      А потом к нам снова пришли, и снова их было трое. Без оружия. Но с тремя чемоданами, полными пустоты. Одинаковые, как прутья решётки. С голосами, как звон металла о металл. Вслед за тремя убийцами три чиновника к нам пришли. Первый достал папку толщиной с нож для разделки туш. Второй достал карандаш — иглу хирурга. Третий стал задавать вопросы и не слушать ответы:
      — Вы кто? Откуда? Сколько вас? Зачем вы здесь? И почему? Вы понимаете разницу между "зачем" и "почему"? Понимаете? А? Так почему? И без разрешения? А? Не слышу. Что же вы? Как же вы? Эх, вы. Надо же. Ну, надо же. Надо. Надо. Надо, сами понимаете... Надо дать.
      И они протянули ладошки.
      И что-то было в этой троице такое, что стало ясно: отдадим им и деньги, и силы, и время, а если останутся силы и время сделать детей, то и дети наши будут у них в долгу.
      Но вошла Нинель с подносом сияния, и все отбросили тени, а человек — такую, что потолок бывшего бункера стал черней ночного неба в дождь.

.png

      — Нинель, дай им пирожок, — сказал человек.
      Трое взяли по пирожку. Надкусили. И дрогнули. Что-то будто в них переменилось — будто не было всех этих лет адаптации к переменчивым обстоятельствам, будто они в результате не конченые козлы и одинаковое ничто, будто что-то в них осталось нормальное.
      — Это вкусные пирожки, с мясом, — сказала Нинель. — Пока не с вашим. Но будут с вашим, если придёте ещё хоть раз.
      Трое одинаково поперхнулись и приготовились выпустить пустоту из чемоданов. Тогда Нинель разломила пирожок – он был полон гвоздей. Разломила другие – повсюду были гвозди.
      – Бывает, пирожок попадает в тебя. Бывает – ты в пирожок. Бывает, начинка меняет состав по дороге изо рта в желудок. Звучит антинаучно, но спорю на тонну лучшей в мире муки, что вы не станете рисковать.
      Трое ушли и больше не приходили. Я взял с подноса пирожок и осторожно надкусил, ожидая, что сталь уколет нёбо. Но в рот пролилось яблочное повидло – вкус прошлого.
      – Нинель! Милая Нинель! Вот бы твои пирожки подать этим важным подонкам на встрече по мирному урегулированию говна, которое они сами же и развели. Вот бы, а?
      – Думаешь, я не пыталась? Кормлю-кормлю, а не едят! Просто не едят. И ты много не ешь. Не бывает толстых сказочников.
      Я втянул щёки, чмокнул, цокнул и начал новую сказку.


      • • • • • • • • •

Рассказ Евгения Бабушкина из межавторского сборника, составленного Майей Кучерской, "Счастье-то какое!" ("Редакция Елены Шубиной").

      Сказка про серебро

      Салмон, человек с монетой в глазу, рассказал эту сказку Воозу, Вооз — Овиду, Овид — мне. И если что-то потерялось по пути, так потому, что люди — люди.
      Жили на свете четверо. Часы у них стоили как машины, машины — как дома, дома — как дворцы, дворцы — как царства. Кто они, откуда, все забыли. Пропали, кто помнил их имена. Но было известно: Перец поднялся на овощах, Камень — на стройке, Газ — на газе, Стекло — на трёхлитровых банках, а после, конечно, тоже вложился в газ.книги
      Шесть дней они вели дела, а на седьмой играли в карты.
      — Лям, — говорил Перец.
      — Два, — говорил Камень.
      — Три, — говорил Газ.
      — Пас, — говорил Стекло.
      Мужчины сидели в мраморном зале, женщины — в жемчужном: говорили новыми губами, улыбались новыми щеками. Молчала лишь Маша, женщина Камня. Он взял её из ниоткуда, из продавщиц, за красотищу. Она, стесняясь, выпивала много коньяка, икала, падала и в пьяном сне становилась вообще идеальная.
      Снаружи ждали люди Перца, люди Камня, люди Газа и человек Стекла — Салмон, который стоил многих. Салмон учился на историка, но вовремя узнал, что нож выгодней, и начал жить чужую жизнь.
      — Есть, — говорил Стекло. И Салмон резал мясо.
      — Спать, — говорил Стекло. И Салмон сторожил дверь.
      — Трахаться, — говорил Стекло. И Салмон приводил ему женщин с ножом у горла.
      Однажды Стекло проиграл Камню дом и обиделся.
      — Маша, — сказал Стекло.
      — Кажется, Камень её ревнует, — сказал Салмон. — Будет плохо.
      — Чё? — сказал Стекло.
      Кто делает деньги, тот и спрашивает. Кто разбирается в материальной культуре поздней античности, тот и отвечает. Стекло делал деньги на всём, что видел, но деньги были невидимы, а он любил потрогать. И за настоящее платил настоящим: за смерть — золотом, за мелкие увечья — бронзой, и серебром — за прочие услуги. Стекло достал монету:
      — Это чё?
      — Серебряная гемидрахма диадоха Лисимаха.
      — А это чё?
      — С аверса — бык, с реверса — горгонейон.
      — Чё?
      — Лик Медузы. Вот как Плутарх объясняет его смысл…
      — Маша.
      Салмон нашёл Машу в особом салоне для самых богатых женщин: одна рабыня обкусывала ей ногти на ногах, другая на руках, а сама Маша была с утра пьяная.
      — Милая Маша, чувства Стекла чисты, мысли остры, желания прозрачны: он хочет вас. И ждёт у себя немедленно. Этот скромный букет — от него.
      — Пошёл он!— сказала Маша. — Мне с Камнем ок.
      Салмон вернулся.

рисунок Павла Бунина
      Рисунок Павла Бунина

      — Маша, — сказал Стекло.
      И достал золотую монету.
      Перед рассветом, когда самый сон, Салмон пришёл в дом Камня и встретил человека Камня.
      — Извините, — сказал Салмон и всадил ему нож в шею.
      Он извинился ещё трижды, и в четвёртый раз — перед Камнем лично. Маша этого всего не видела, она запила коньяком таблетки и лежала поперёк постели. Салмон взял её на руки — такая тонкая — такая — взял на руки, отвёз к Стеклу, тот разбудил её ударом кулака и сделал, что хотел. Стекло считал, что крики — несерьёзно и что ей на самом деле нравится.
      Салмон не знал, куда её везти обратно, и просто высадил на самой красивой набережной, и она пошла куда-то, тоже самая красивая, хоть и в синяках немного.
      За карточным столом остались трое, им стало скучно, сложно и обидно, и однажды к Салмону пришёл какой-то новенький, с маленьким пистолетом.
      — Нехорошо, дорогой. Надо платить, дорогой. Фалес говорил, что всё вода, но он был неправ, дорогой. Всё — расплата.
      — Я вижу, ты приличный человек, давай решим как равные.
      — Мы, дорогой, не равны, дорогой, у меня по архаике красный диплом, начал бы диссер, если бы не вся эта скотобойня. А ты, дорогой, недоучка, с четвёртого курса выперли.
      — Ты сам недоучка! Сколько было Лакедемонидов?
      — Восемь, и Тиндарей — дважды. А Атталидов?
      — Пять.
      — Шесть.
      И выстрелил Салмону в глаз.
      Салмон рассказал эту сказку Воозу, Вооз — Овиду, Овид — мне. А я повидал и царей, и зверей, и наполовину еврей, и знаю, что пуля не пробивает голову, а застревает в ней, и можно выжить. Можно.
      Салмон очнулся, перед ним сидел Стекло.
      — Дзынь! — сказал Стекло.
      И всё пропало. Салмон очнулся снова.
      — Гада того я сам кокнул. А тебе вставим новый глаз.
      Но Салмон не захотел нового. Когда он вышел из больницы, в глазу у него было два с половиной грамма античного серебра, быком внутрь, Медузой — наружу.
      Пока он спал, настала слишком ранняя зима, и серебро в глазу совсем заледенело. Салмон коснулся монеты и засмеялся: это же что-то особенное, трогать распахнутый глаз.
      Он засмеялся одним глазом, заплакал вторым, съел гамбургер — больничная еда достала — пошёл к Стеклу и попросил свободы.
      Он продал половину скопленных монет, не поднимая глаз, купил квартиру в новостройке и пошёл охранять библиотеку — брали с неоконченным высшим.
      Сидел у книг, надвинув капюшон пониже, кто в наше время смотрит в глаза, мало ли что там увидишь.
      Газ, Перец и Стекло довольно быстро перебили друг друга, их царства поделили скучные люди без особенных дыр в душе. Салмон ходил с работы, на работу, и думал, хорошо бы дописать диплом.
      Однажды Салмон встретил Машу. Она была уже не такая красивая, потому что в ней побывал Стекло, и ещё стало меньше маникюра и больше коньяка, паршивого. Она вернулась в магазин, работала в ночь и не узнала Салмона, потому что он был из сна про чужую жизнь, а она теперь жила своей, настоящей, единственной, то есть, может, конечно, и нет, но некоторые вещи проще забыть намертво.
      — Воды,— сказал Салмон. И Маша продала ему воды.
      — Спасибо, — сказал Салмон. И впервые за долгие месяцы поднял глаза.
      — Едрить! — сказала Маша. — Извините. Какая монетка. Вам там не больно?
      — Нет, — сказал Салмон. — Мне хорошо. Можете потрогать.
      — Страшная. Смешная.
      — Это горгонейон. Он нарочно такой, чтобы зло окаменело от удивления и миновало человека. Так, во всяком случае, полагает Плутарх.
      — Чё-то вы больно умный.
      — Это просто моя монетка на счастье. Кстати, у меня дома много таких.
      — Чё-то вы больно шустрый.
      Салмон опустил глаза.
      — Что вы делаете сегодня вечером?
      — Ночь уже. Кончится — спать. А завтра в день работаю.
      — Так я приду завтра.
      — Так приходи.
      И Маша стремительно улыбнулась, и Салмон подумал, что зуб можно и вставить, и даже серебряный, хотя, наверно, лучше без затей, достаточно и одного урода в семье.
      Салмон рассказал эту историю Воозу, Вооз — Овиду, Овид — мне. Но не до конца. Я не знаю, что там было завтра. Но предпочитаю думать, что они жили долго и счастливо, познавая друг друга так и сяк, и однажды, вдруг от всего очнувшись, она присмотрелась к мужчине рядом… Нет, так не будем, не будем так. Жили долго и счастливо, пока тонули города, горели народы, восходили и рушились царства, пропадали названия с карт и сами карты, жили, жили, пока текст не впитал их до последней буквы.


Tags: книга, литература, проза, сделано в России, творчество
Subscribe

Posts from This Journal “проза” Tag

Buy for 100 tokens
Как говорят великие, "человек делается мудрым не силою, а просто читая". Книга ─ это то чудо, которое сопровождает нас всю жизнь. Книга освещает и утверждает место человека на земле. Читать нужно не для того, чтобы возражать, не для того, чтобы безусловно верить и соглашаться, а для того, чтобы…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments